Из книги "ЗАГОВОРЩИКИ" НИТЬ СЮЖЕТА Перевод Демьяна Кудрявцева Нить, которую Ариадна вложила в руку Тезея (в другой руке меч), чтобы он проник в лабиринт и нашел там воина с головою быка, или, как того хочет Данте, быка с головой человека, - убил его и вернулся, сломав все преграды, мешавшие быть с любимой... Все это было не так. Тезей не мог догадаться, что где-то рядом был другой лабиринт, лабиринт времени, где его ожидала Медея. Нить отныне потеряна. Пропал и сам лабиринт. Мы не знаем, что нас окружает - кем-то построенный космос или случайный хаос. Но наша обязанность думать, что есть лабиринт, а главное, что в нашей руке - нить. Мы не владеем ею, мы находим ее случайно, и снова теряем, поверив, заслушавшись или заснув. Мы забудем о ней в философских беседах, и не вспомним про нить, если будем когда-нибудь счастливы. АБРАМОВИЧ Перевод Демьяна Кудрявцева Этой ночью веселая греческая музыка заставила нас поверить, что смерть еще неправдоподобней жизни, и некуда деться душе, потерявшей тело. А значит, нас не трое - Мариа Кадама, Исабель Монет и я - нас четверо, ибо ты с нами, Маурисье. Мы пьем вино за твое здоровье. И не затих твой голос, не снята рука твоя с моего плеча. Ты здесь, и ты улыбаешься - как это радостно - смерти нет. Ты здесь, и рядом толпы почивших, погибших задолго до Улисса, да и сам Улисс, все, кто жили и даже те, кто лишь были придуманы. Все здесь. И отец мой, и мать, и Геракл, и Йорик. Как умрет человек, переживший столько весен, столько листьев и птиц, знавший такие книги, знавший столько ночей и дней! Я могу плакать, плакать, ибо страх мой уйдет со слезами. Нет вещи, нет ничего, что ушло бы и не оставило тень грядущим. Этой ночью ты сказал мне, Абрамович, ты сказал мне без слов, что мы должны встретить смерть, как другие встречают праздник. ЦЕЗАРЬ Перевод Демьяна Кудрявцева Здесь все, что нам оставили ножи. Лежит покойник, бренные останки того, что было Цезарем, - изнанка одежды Цезаря и Цезаря души. Машина, посылавшая фаланги творить историю, историю душить; и лаврами увитый император, столь презиравший ранги и чины, что об(являет сразу три войны - Востоку, Западу и римскому Сенату. Велик. И дело не в мече и не в короне, - мир только тень того, кто захоронен. РЕКИ Перевод Демьяна Кудрявцева Мы - времена, мы - мифа пересказ о Геркулесе. Не вода, не камень и не алмаз. Мы - реки с берегами и мы же эллины, смотрящиеся в нас. Чьи отражения, качаясь и мечась, дробятся так, что их считать сейчас - на глаз - как брать живой огонь руками. Мы реки, потерявшие моря. Не проклиная, не благодаря, уходим прочь, лиц не запоминая. И что-то остается с нами, знаю, но что-то в прошлом оставляем зря. Из книги "ДЕЛАТЕЛЬ" ARGUMENTUM ORNITOLOGIUM Перевод Демьяна Кудрявцева Я закрываю глаза и вижу птиц, вижу их меньше секунды. Я никогда не могу сосчитать их. Определенное ли число птиц вижу я, закрыв глаза? Да, если есть Бог, ибо Он его знает точно. И нет, - если Бога нет. Кто же может определить число, не считая? Пусть так. Я вижу птиц. Скажем меньше десятка. Несомненно больше одной. Если число не определено - то это не девять, не восемь, не семь, не шесть и не пять. А также не два, не три , не четыре. Но я вижу птиц. Числом меньше десятка, точно больше одной. Их сколько-то есть! Ergo, Бог существует. ЖЕЛТАЯ РОЗА Перевод Сергея Шаргородского Прославленный Джамбаттиста Марино, коего согласные уста славы (вспомним столь дорогой для него образ) провозгласили новым Гомером и новым Данте, не умер ни тем вечером, ни следующим, но недвижные, безмолвное событие, случившиеся тогда, было воистину последним в его жизни. преисполненный годами и призванием, он умирал на испанской широкой кровати с резными колоннами по углам. Легко вообразить чуть поодаль тихий балкон, глядящий на закат и, ниже, мрамор и лавры, сад, двоящий ступени в квадрате воды. Женщина поставила в бокал желтую розу; он бормочет неизбежный, ему самому надоевший стих. Пурпур садов, красавицы лужаек, Жемчужина весны, глаза апреля... И тогда наступило прозрение. Марино увидел розу, как впервые увидел ее Адам в раю, и ощутил, что она существует в собственной вечности, а не в его строках, и что мы можем только коснуться, намекнуть, но не выразить, и что высокие надменные тома, сияющие в углу залы золотой полутенью, не были (как мечтал он тщеславно) зеркалом мира, но лишь предметом, причисленным к миру. Озарение это пришло к Марино в канун его смерти; Гомера и Данте оно, быть может, настигло также. ДЕЛАТЕЛЬ Перевод Сергея Шаргородского До сих пор ему не приходилось жить радостями памяти. Впечатления скользили над ним мгновенные, живые. Киноварь гончара, небесный свод со звездами, которые были также богами, луна, откуда упал лев, гладкость мрамора под кончиками пальцев, вкус кабаньего мяса, которое он любил рвать быстрыми укусами, финикийская речь, черная тень, отброшенная копьем на желтый песок, близость моря или женщин, тяжелое терпкое вино, смягченное медом, могли полностью вобрать пространство его души. Он знал страсть, но также гнев и мужество, и однажды он первым взобрался на вражескую стену. Жадный, любопытный, случайный, не знавший иного закона, кроме закона наслаждения, мгновенно наступавшего равнодушия, он странствовал во многих землях и глядел, с того и другого берега моря, на города людей и их дворцы. На многолюдных рынках или у подножия горы, чья уходившая в облака вершина скрывала сатиров, он слушал запутанные истории, принимая их, как принимал реальность, и не спрашивал правдивы они или лживы. Постепенно прекрасный мир стал покидать его; туман скрадывал линии ладони, ночь лишилась звезд, земля колебалась под ногами. Все стало далеким и смутным. когда он понял, что слепнет, он закричал; стоическая доблесть еще не была изобретена и Гектор мог бежать без стыда. "Я больше не увижу (чувствовал он) ни мифического ужаса неба, ни этого лица, преображаемого годами". Дни и ночи проходили в отчаянии, но однажды утром он проснулся, поглядел (теперь уже без изумления) на туманные очертания предметов вокруг, и ощутил, как узнают музыку или голос, что все уже случилось, что он ответил страхом, но и радостью, надеждой и любопытством. погружаясь в память, казавшуюся бесконечной, он выхватил в головокружительном спуске забытое воспоминание, сиявшее теперь, словно монета под дождем - потому, быть может, что он никогда не вспоминал об этом, разве что во сне. Воспоминание было таким. Мальчишка оскорбил его, он прибежал жаловаться к отцу; тот позволил ему говорить, но, будто не слышал или не понимал его, снял со стены бронзовый кинжал, прекрасный и наполненный силой, тайное вожделение мальчика. Теперь он держал его в руках и внезапность обладания стерла обиду, но голос отца говорил ему: "Пусть они узнают, что ты мужчина", и в голосе был приказ. Ночь скрыла тропы; сжимая кинжал, в котором он ощущал магическую силу, он спускался по крутому склону холма, что обрывался у кромки моря, словно Аякс или Персей, населяя соленую тьму ранами и битвами. Теперь он искал вкус этого момента; остальное не имело значения - дуэльное бахвальство, неуклюжая схватка, возвращение с окровавленным клинком. Проросло и иное воспоминание, снова ночь и неизбежность приключений. Женщина, первая, дарованная ему богами, ждала в тени склепа; он пробирался галереями, подобными каменным сетям, переходами, погружавшимися во тьму. Почему приходили эти воспоминания, отчего приходили они без горечи, словно всего лишь предсказывали настоящее? С мучительным изумлением он понял. В ночи смертных очей, куда он теперь погружался, его ждали любовь и риск, Аякс и Афродита, ибо он уже предвидел (ибо его уже окружил) гул гекзаметров и славы, гомон людей, защищавших храм, что не пощадили Боги, и черных кораблей, искавших по морям желанный остров, гул Одиссей и Илиад, что судьба повелела ему спеть и оставить вечным эхом в чаще памяти человечества. Мы знаем об этом, но не о том, что он чувствовал, погружаясь в последний мрак. ОТРАЖЕНИЕ Перевод Демьяна Кудрявцева В один из дней июля 1952-ого, он появился в Чако, в одном из мелких селений. Он был высокого роста, худой, с неподвижным лицом. О нем говорили по-разному, гадали откуда и кто он. Он выбрал ранчо у реки и с помощью двух соседей прибил на ступени доску. а сверху поставил коробку с рыжеволосой куклой. Потом, в высоких подсвечниках они зажгли по четыре свечи, а вокруг посадили цветы. Вскоре пришло все селение. Нетерпеливые старухи, удивленные дети, пеоны, смотревшие с уважением на желтый пробковый шлем, проходили возле коробки, повторяя печально: "Мои соболезнования, Генерал" А он удрученный, стоял опустив голову и сцепив руки на животе, будто женщина перед родами, и отвечал: "Судьба. Было сделано все возможное". Кружка стояла рядом и все кидали туда по два песо, и опять подходили к гробу. Что же за человек (спросят меня) придумал и разыграл этот мрачный фарс? Фанатик, безумец, циник? Он думал, что он - Перон, играя жуткую роль вдовца? История эта невероятна, но и она была в этой жизни, и даже не раз, а во многих местах, с разными декорациями и актерами. Это лучшее зеркало того странного, нереального времени, это сон, виденный в забытьи, это драма в трагедии, это вводная пьеса в "Гамлете". Он не был Пероном, как рыжая кукла не была Евой Дуарте, но и Перон - не был Пероном, и Ева - совсем не Ева, они все - неизвестные и забытые анонимы (чьи имена и лица даже и не важны) игравшие на потеху легковерных людей окраин. Из книги "ЗОЛОТО ТИГРОВ" МОРЕ Перевод Михаила Генделева Море. Детское море. Море Улисса. И море другого Улисса: он станет Синбадом и будет магометанин. И Эрика Рыжего в пьяных висах. Серое море с кормы драккара. И море того кабальеро, что жизнью - О бездне Гоа - своей отчизне - написал эпопею. Дым Трафальгара, осесть в веках не успел который - короны Британии спесь и слава. Угрюмое море - волной кровавой ежедневно играющее в линкоры. Бескрайнее море с беспечностью юной целующее предрассветные дюны. Я Перевод Михаила Генделева Череп. Сердце. Аорта; где-то в ребрах - артерий и вен схожденье; в мозг плывущие сновиденья; челюсть ключицы, набор скелета - все это я. Самому зачем мне знать, что я - память клинка рапиры; знать, что я - память зари вечерней, а в памяти золото, мрак и дыры. Мой закат видят с палуб на внешнем рейде. Я есть важные нудные книги, те кто - сам себе надоевшая библиотека. Я - тот кто завидует мертвым в смерти... Есть некая странность слова плести - одному. В кабинете своем. Взаперти. Из книги "УЧЕБНИК ФАНТАСТИЧЕСКОЙ ЗООЛОГИИ" Перевод Сергея Шаргородского * * * Мы покидаем реальный зоосад и отправляемся в зоосад мифологий, где обитают не львы, а сфинксы, грифоны и кентавры... Население этого зоосада намного превысит население первого, ибо монстр есть не более чем сочетание частей реальных существ, возможности же перестановок практически безграничны. В кентавре смешались конь и человек, в Минотавре - человек и бык (Данте он привиделся с лицом человека и телом быка); и кажется, что мы могли бы создать бесконечное разнообразие чудовищ, комбинаций рыб, птиц и рептилий, ограниченное лишь нашей скукой либо отвращением. Но так не случается однако. Наши чудища будут мертворожденными, слава Богу. Любой, кто перелистает страницы данного труда, вскоре убедится, что зоология воображения гораздо беднее зоологии Создателя. Хорхе Луис Борхес 1957год БЕГЕМОТ Существовавший за четыре века до нового летоисчисления, Бегемот представлялся людям либо громадным слоном или гиппопотамом, либо ошибочной и наводящей страх версией этих животных. Ныне он пребывает в "вольере" десяти знаменитых стихов, описывающих его в книге Иова (40 : 15 - 24) и предстает огромным существом, смотрящим на нас сквозь ограду из этих строк. Все остальное спорно и филологично. Слово Бегемот (Бе'эмот) множественно. Ученые заверяют, что это усилительная множественная форма древнееврейского "бе'эма" означающего "животное". Все это пишет Луис де Леон в своем труде "Описание книги Иова": "Бегемот - древнееврейское слово, значащее животные; согласно же признанному мнению ученых людей, подразумевается слон, названный так из-за своих неумеренных размеров; будучи одним животным, исчисляется он многими". Напоминают нам также о том факте, что в оригинальном тексте первого стиха книги Бытия древнееврейское обозначение Бога - Элохим - множественно, хотя приданный ему глагол употреблен в единственном числе: Берешит бара. Эложим эт хашамаим веэт хаарец. Вот Бегемот в десяти стихах книги Иова: "Воззри: Я Бегемота сотворил, как тебя, Травой он кормится, словно вол. Какая мощь в чреслах его и твердость мышц его живота! Как кедр колеблется его хвост; сухожилия бедер его сплелись. Нога его, как медяная труба, И, как стальная палица, его кость! Он - начало Божьих путей, сотворен над братьями своими царить; ибо горы приносят ему дань со всеми зверями, что играют в них. Меж зарослей лотоса он лежит, в болотах, в укроме тростника; и обступают его ивы ручья. Вздуется ль поток - не страшно ему, хотя б пучина хлестала ему в пасть. Кто его ухватит возле глаз, подцепит его за нос багром?" ЭЛОИ И МОРЛОКИ Герой романа "Машина времени", опубликованного молодым писателем Гербертом Джорджом Уэллсом в 1895 году, отправляется на механическом приспособлении в непредставимое будущее. Там он обнаруживает, что человечество разделилось на два вида: Элои, хрупкие беззащитные аристократы, живущие в бесполезных садах и питающиеся древесными плодами; и Морлоки, раса подземных пролетариев. После долгих веков труда в темноте, Морлоки ослепли, но - движимые силою прошлого - продолжают работать на своих заржавленных сложных механизмах, ничего не производящих. В безлунные ночи, Морлоки выползают из своих пещер и пожирают Элоев. Безымянный герой, преследуемый Морлоками, спасается бегством в настоящее. Как единственное напоминание о своем приключении, он привозит неизвестный цветок, который рассыпается в пыль и не будет цвести на земле, пока не пройдут тысячи и тысячи лет. ИХТИОКЕНТАВР Ликофрон, Клавдиан и византийский грамматик Иоанн Цец - все они, в том или ином месте, упоминают об ихтиокентавре; других упоминаний о нем нет в классическом наследии. "Ихтиокентавр" можно перевести как "кентавро-рыба". Слово это применяется по отношению к существам, которых мифологи называли также Кентавро- Тритонами. Образ их широко распространен в греческой и римской скульптуре. Тело их до пояса человеческое, с хвостом дельфина и передними ногами коня или льва. Место их в пантеоне океанских богов, неподалеку от морских коньков. ГНОМЫ Гномы старше своего имени, греческого, но неизвестного древним, поскольку оно датируется шестнадцатым веком. Этимологи приписывают его швейцарскому алхимику Парацельсу, в творениях которого оно появляется впервые. Это духи земли и холмов. Народное воображение рисует их бородатыми карликами с грубыми и гротескными чертами; носят они коричневое платье в обтяжку с капюшоном, подобным монашескому клобуку. Словно грифоны Греции и Востока и драконы германских преданий, Гномы стерегут спрятанное сокровище. Греческое гнозис означает знание; и Парацельс мог назвать их Гномами потому, что им в точности известны места, где залегают драгоценные металлы. ПИГМЕИ На карте познаний древних, это народ карликов - двадцати семи дюймов ростом - обитал в горах за самыми дальними пределами Индии или Эфиопии. Плиний утверждает, что Пигмеи строили свои хижины из глины, смешанной с перьями и яичной скорлупой. Аристотель поселяет их в подземных норах. Готовясь к жатве, они точили свои топоры, словно собирались рубить лес. Ежегодно на них нападали стаи журавлей, гнездившихся в степях России. Пигмеи, оседлав баранов или козлов, платили тем же, уничтожая яйца и гнезда врагов. Эти военные экспедиции отнимали у них три месяца из каждых двенадцати. Пигмеем назывался так же карфагенский Бог, лик которого украшал бушприты военных судов, наводя ужас на неприятеля. НОРНЫ В средневековой скандинавской мифологии Норны играют роль Парок. Снорри Стурлусон, который в начале тринадцатого века придал форму беспорядочным нордическим мифам, рассказывает, что Норн - три, и что именуются они: Урд (прошлое), Верданди (настоящее) и Скульд (будущее). Троица небесных Норн правила судьбами мира, в то время, как при рождении каждого человека присутствовали три частные Норны, предопределяя его судьбу. Можно заподозрить, что имена Норн являются некой тонкостью или дополнением теологического свойства; древние германские племена были неспособны к подобному абстрактному мышлению. Снорри рисует трех дев у фонтана, у подножия Мирового Дерева, Иггдрасиля. Неумолимо прядут они нить нашей судьбы. Время (из которого они сотканы) похоже порядком их подзабыло, но около тысяча шестьсот шестого года Вильям Шекспир сочинил трагедию "Макбет", в первой сцене которой они появляются. Это три ведьмы, предсказывающие, что уготовила судьба Банко и Макбету. Шекспир называет их "странными сестрами", weird sisters Сестры, мчимся чередой Над землей и под водой. Пусть замкнет волшебный круг Трижды каждая их нас... Вирду англосаксов - немая богиня, которая правила судьбами богов и людей. ПЕЛИКАН Пеликан обычной зоологии - водоплавающая птица с размахом крыльев в шесть футов и очень длинным клювом, нижняя часть которого растянута, образуя мешок для хранения рыбы. Мифологический Пеликан меньше размером и клюв его короче и острее. В соответствии с распространенной этимологией - зудшсфтгы, беловолосый. Оперение первого - белого цвета, в то время как оперение сказочного - желтое, иногда зеленое. (B действительности Пеликан происходит от греческого "бью топором", то есть клюв его путали с клювом дятла.) Но вид Пеликана - ничто, в сравнении с его повадками. Птица мать ласкает своих птенцов клювом и когтями с таким пылом, что убивает их. Через три дня появляется отец и, обезумев от горя, разрывает клювом собственную грудь. Кровь, текущая из его ран, оживляет мертвых птенцов. Так рассказывают средневековые бестиарии, хотя святой Иероним в комментарии к 102-му псалму (я уподобился пеликану в пустыне, я стал как филин на развалинах) приписывает смерь птенцов змею. Пеликан, разрывающий себе грудь и кормящий птенцов своей кровью - распространенная притча. Кровь, оживляющая мертвых, напоминает о Евхаристии и Христе и потому известный стих Рая /XXV 113/ именует Иисуса Христа тщыекщ зуддшсфтщ - Пеликаном человечества. Латинский комментарий Бенвенутто из Имолы подчеркивает этот аспект: "Он называется Пеликаном ибо открыл бок свой для нашего спасения, подобно пеликану, что оживляет свое умершее потомство кровью из груди своей. Пеликан есть Египетская Птица." Пеликан часто встречается в церковной геральдике и изображение его до сих пор украшает церковные чаши. Бестиарий Леонардо да Винчи описывает Пеликана следующим образом: Он весьма предан своим птенцам. Обнаружив, что их убили змеи, разрывает свою грудь, купая их в собственной крови, дабы оживить. ГОЛЕМ В книге, вдохновленной бесконечной мудростью, ничто не может быть оставлено на волю случая - даже число содержащихся в ней слов и порядок букв; так считали каббалисты. Из желания постигнуть божественные тайны они посвятили себя подсчету, комбинированию и перестановке букв Священного Писания. Данте утверждал, что каждый стих Библии имеет четверичное значение - буквальное, аллегорическое, моралистическоe и духовное. Иоганн Скотт Эригенский говорил, что значение писания бесконечно, как число красок в хвосте павлина. Каббалисты одобрили бы такой взгляд; одним из секретов, который искали они в Библии, был секрет сотворения живого существа. О демонах говорилось, что они могли создавать больших и несуразных существ наподобие верблюда, но не были способны создать что-нибудь тонкое и хрупкое; раби Элиезер отрицал, что в их силах создать нечто меньшое размерами, нежели ячменное зерно. "Голем" - таково было имя человека созданного благодаря комбинации букв, и буквальное значение этого слова - бесформенный или безжизненный ком, чурбан. В Талмуде (Санедрин, 65-б) читаем: "Если праведники пожелают сотворить мир, смогут так сделать. Испытывая перестановки букв непроизносимых имен Всевышнего, Раба сотворил человека, которого послал к раби Зера. Раби Зера заговорил с ним и, не получив ответа, сказал: "Ты творение волшебства; вернись во прах, из которого создан". Раби Ханина и Раби Ошайа, мудрецы, в канун субботы изучали книгу Бытия (Брейшит): посредством ее сотворили трехлетнего теленка, им же затем и поужинали." Шопенгауэр по этому поводу пишет: "На странице 325 первого тома "Магической Библиотеки" Хорст суммирует учение Джейн Лид таким образом: "Тот, кто овладел магическими силами, может по своему желанию изменять царство минералов, растений и животных, равно как и управлять ими; следовательно несколько магов совместными усилиями могли бы вернуть наш мир в состояние Рая". Своей славой на Западе Голем обязан трудам австрийского писателя Густава Мейринка, который в пятой главе романа "Голем" (1915) пишет: "Начало истории восходит, говорят, к XVII веку. Пользуясь утерянными теперь указаниями каббалы, один раввин (Иегуда Лев бен-Бецалель) создал искуственного человека, так называемого Голема, чтобы тот помогал ему звонить в синагогальные колокола и исполнял всякую черную работу. Однако настоящего человека из него не получилось, только смутная подсознательная жизнь тлела в нем. Да и то, говорят, только днем и поскольку у него во рту торчала магическая записочка, втиснутая в зубы; эта записочка стягивала к нему свободные таинственные силы Вселенной. И когда однажды перед вечерней молитвой раввин забыл вынуть у Голема изо рта талисман, тот впал в бешенство, бросился бежать по темным улицам, уничтожая все на своем пути. Тогда раби бросился в след и отобрал записку. Тогда это создание упало бездыханным. От него не осталось ничего, кроме небольшого глиняного чурбана, который и теперь еще показывают в Старой синагоге". Элеазер из Вормса сохранил тайную формулу сотворения Голема. Описание этой процедуры охватывает около двадцати трех колонок фолио и требует знания "алфавитов 221 врата", которые должны быть прочитаны над каждым из органов Голема. Слово "Эмет", означающее "истина", должно быть означено на лбу создания; чтобы уничтожить его надобно стереть первую букву, образуя слово "мэт", значащее "мертвое". ЛАМЕД-ВУВНИКИ Пребывали и пребывают на земле тридцать шесть праведников, долженствующих оправдать мир перед Богом. Это Ламед-Вувники. Они не знают друг друга и живут в крайней бедности. Если человек осознает, что является Ламед-Вувником, - тут же умирает, и кто-то другой, возможно в другой части света, заступает на его место. Ламед-Вувники, сами того не ведая, суть тайные столпы Вселенной. Не будь их, Бог уничтожил бы все человечество. Безвестные для себя, они - наши спасители. Это мистическое поверье евреев может быть прослежено в трудах Макса Брода. Возможно, его отдаленный источник - восемнадцатая глава книги Бытия, где мы читаем следующий стих: "Господь сказал: если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то я ради них пощажу место сие". ЕВРЕЙСКИЕ ДЕМОНЫ Между миром плоти и миром духа еврейское суеверие поместило промежуточный мир, населенный ангелами и демонами. Перепись его населения оставила бы пределы арифметики далеко позади. На протяжении веков Египет, Вавилон и Персия обогащали этот изобилующий живностью мир. Быть может, из-за христианского влияния (предполагает Трахтенберг), демонология, или учение о демонах, получила меньшую известность, нежели ангелология. Остановимся, однако, на Кетебе Мерери, повелителе ночных течений. Группа детей по дороге на занятия повстречала его однажды; все умерли, за исключением двоих. В пятнадцатом веке еврейская демонология претерпела натиск латинских, французских и германских пришельцев, которые переплелись с аборигенами, описанными в Талмуде. ЛИЛИТ "Ибо до Евы была Лилит", читаем в древнем еврейском тексте. Вдохновленный этой легендой, английский поэт Данте Габриель Росетти (1828 - 1882) создал поэму "Райская беседка". Лилит была змеевидна; была она первой женой Адама и подарила ему потомство: Формы меж ветвей змеистые, Сыновья и дочери лучистые. В последствии Бог создал Еву; Лилит, желая отомстить человеческой жене Адама, побудила Еву отведать запретный плод и зачать Каина, брата и убийцу Авеля. Такова ранняя форма мифа, которой следовал Росетти. В средние века влияние слова лайла, означающее на древнееврейском ночь, придало мифу новый оборот. Лилит - больше не змея - она становится видением ночи. Порой она вредит деторождению, порой превращается в демона, нападающего на одиноких путников и спящих. В народном воображении Лилит предстает высокой молчаливой женщиной с длинными черными распущенными волосами. ИЗ РАЗНЫХ КНИГ МИЛОНГА О ДВУХ БРАТЬЯХ Перевод Демьяна Кудрявцева Пусть мне гитара песню пропоет про то как сталь, застывшая в клинке Блестит обманом или клятвою в руке, Про то как наши кони горячи, Про то как жили в неизвестном далеке, В чужом краю воителей мужчин. Спой песню так, чтоб поняли глупцы. Спой песню о неведомом вчера... Фортуна нам не делала добра, Но все же мне она еще подруга, Хотя стара. И уж который раз Воспоминания ко мне приходят с Юга. История, сеньоры, не нова. Иверра-брат. И брат его - Иверра. Войны и дети веры. Кучильеры - любимцы проходимцев и гуляк. Без меры храбрые. Давно обоим мера - полметра над скелетами - земля. Как портит мелкий люд высокомерье! Гордыня, спесь... И жадность до монет. Наказывать таких угодно Богу. И младший брат на взмыленном коне Р был человек - и человека нет - с такими церемонился немного. Пусть мне гитара песню пропоет Как старший брат завидовал победам другого брата. Этакие беды случаются по десять раз на дню. И пистолет, пристегнутый к ремню, В кого стрелял не видел и не ведал. Манера изложения другая. Но хоть и изменились времена - Все те же боги, те же имена И в Авеля все так же метит Каин. EVERNESS Перевод Демьяна Кудрявцева В этом мире забвения нет. Бог сохраняет металл и прах. Память о завтра и о вчера даже в белой живет луне. Все останется, тысячи лиц, тобой оставленных в зеркалах, будут жить до конца земли. Бог сохраняет метал и прах. Но это лишь сотая часть нетленной памяти мира. И по Вселенной долго бродить, понимая это. Хлопают двери, но где-то рядом та черта, за которой взгляду Прообраз дано различить и Светоч. Из книги "ПОХВАЛА ТЕНИ" ПРЕДИСЛОВИЕ Перевод Демьяна Кудрявцева Не возводя это в принцип, я посвятил свою (уже очень длинную) жизнь буквам, текстам, безделью, спокойно беседе, филологии, мистерии Буэнос-Айреса и тем странностям, которые, не без некой вычурности, называются метафизикой. Была в моей жизни и дружба с теми немногими, что были нужны мне, и не было в жизни врагов, а если такие и были, то мне об этом не сообщалось. Истина в том, что никто нас не может обидеть, кроме близких и нежно любимых. Сейчас, в мои семьдесят лет (цитата из Уитмена) я выпускаю на свет пятую книгу стихов. Карлос Фриас мне внушал, что я должен использовать этот пролог для декларации новой эстетики. Все во мне восстает против такого совета. Я не изобретатель эстетики. Время меня научило некоторым приемам: избегать синонимов, испанизмов, аргентинизмов, архаизмов и неологизмов; любить привычное слово; вставлять в свой рассказ узнаваемое; делать вид, что я неуверен, ибо может быть жизнь обгоняет память и что-то уже не так; говорить о поступках (это я понял читая Киплинга и исландские саги); помнить, что старые формы совсем не всегда обязательны, ибо время и их уничтожит. Такие приемы не создают эстетики. А кроме того, я вообще не верю в эстетическую принципиальность. Она не способна к абстрактному существованию, изменяема каждым писателем (в каждой новой работе), эстетика не более чем стимул или просто найденный способ. Это, как сказано, моя пятая книга стихов. Справедливости ради, замечу, что она не хуже других, но, пожалуй, не лучше. Кроме зеркал, лабиринтов и шпаг, к которым уже давно привык мой читатель, здесь появились две новые темы: старость и этика. Последняя никогда не переставала занимать моего друга в литературе Роберта Льюиса Стивенсона. Вниманием к этике и морали вообще отличаются про-тестанские нации от приверженцев католичества. Мильтон в своей академии хотел учить детей математике, физике, астрономии. Доктор Джонсон в XVII веке писал: "Благоразумие и справедливость - ценности всех эпох. В любое время, в любом месте, мы - прежде всего моралисты, и лишь иногда - геометры". На этих страницах рядом (надеюсь, не ссорясь) - стихи и рассказы. Я могу указать на очевидные источники: книга "Тысячи и одной ночи" или рассказы Чосера. Существующие противоречия, кажутся мне случайными, и я бы хотел, чтобы эту книгу прочли как книгу стихов. Том, сам по себе, не есть эстетический акт. Это осязаемый предмет среди многих и многих других, эстетический акт возникает, когда книгу читают. Кстати, многие думают, что стих до прочтения лишь типографический отпечаток. Нет. Напечатанный стих уже многое говорит нам. И не только о ритме. Мы предупреждены, что нас ждет не информация, и не размышления, а сгусток поэтической эмоции. Я дышал и Уитменом, и простором псалмов, но на склоне лет убедился, что мне доступны лишь некоторые из классических метров. В одной из милонг я (глубоко уважая) подражал знаменитой смелости Акасуби и мотивам моих окраин. Поэзия не менее странная штука, чем любая другая работа. Удачный стих может вам не понравиться - это дело Случая или Духа ( только промахи - всецело наши), но я жду, что читатель найдет здесь что-нибудь для себя, ведь красота в этом мире для всех почти одинакова. ЛЕГЕНДА Перевод Демьяна Кудрявцева После смерти Авель увидел Каина. Они шли по пустыне высокие, и видно их было издалека. Они сели на землю, развели костер и согрели себе еду. Молчали, как всякий уставший после долгого трудного дня. На небе зажглась одна, еще никем не названная звезда. Каин сказал брату: "Прости". - Я не помню уже. Мы вместе опять. Кто кого убивал, брат? - Вот теперь ты простил меня, Авель. Забыть - это значит простить. И я постараюсь не помнить. - Да, мой брат. Лишь пока вспоминаешь - виновен. НОВАЯ АНГЛИЯ Перевод Демьяна Кудрявцева Мой сон изменился отныне и крыши домов пропали, бронзу листвы листали первые хлопья синие. Землю заново вымыли, но слышится в дальнем гуле - свист неизбежной пули и шелест раскрытой Библии. Снег на ограде скверика. Длинных сегодня вывески кротким вчера не вынести, потому что вокруг - Америка. Мне бы пройтись без адреса под небом Буэнос-Айреса. ПОХВАЛА ТЕНИ Перевод Владимира Тарасова Старость (так называют это подчас) может явиться скоростью слога. Зверь умирает, при смерти зверь. Но живы тело и дух. Я существую в призрачном мире, его и тьмой не назвать. Буэнос-Айрес, - вce., что разбросано было когда-то окраинами до самой равнины снова вернулось - Риколета, Ретиро, туманной улицей Одиннадцати вернулось, издавна ветхими хижинами, имя которым Юг. В жизни моей были лишними вещи; Демокрит из Абдеры себя ослепил ради мысли - меня Демокритом сделало время. Полумрак, а он - навсегда, безболезнен. Это медленный спуск с холма, что походит на вечность. Лиц друзей мне теперь не узнать, лица женщин застыли с тех пор, город - мог изменить свой облик, буквы стаяли со страниц. Казалось бы, - самое время для страха, но нет - ибо сладостно мне возвращение. Поколения книг, заселившие землю - а знакома из них лишь одна вереница - я по памяти ныне листаю, листаю и правлю. От Востока и Запада, от Юга и Севера пролегали пути, что так долго вели к моей скрытой обители. А пути - это эхо, женщины, воины, агонии и воскрешения, это ночи и дни, грeзы и сны, это каждый миг из собственного вчера и - из вчера всей земли, это датский меч рядом с персидской луной, сцены смерти, это любовь - разделенная, это - слово, снег и Эмерсон, это еще и еще и еще. Теперь я могу их забыть. Ибо я у себя - здесь моя алгебра, мой ключ ко Вселенной, здесь мое зеркало. Скоро мне станет известно что я. ФРАГМЕНТ АПОКРИФА Перевод Демьяна Кудрявцева 3. Несчастны нищие духом, ибо под землей будет то, что над ней. 4. Несчастны плачущие, ибо жалкое это умение - плакать. 5. Блаженны знающие, что страдание не венец Славы. 6. Недостаточно быть последним, чтоб хоть раз оказаться первым. 7. Блаженны не алчущие правоты, ибо либо она у всех, либо ни у кого. 8. Блаженны - простивший всех и простивший самого себя. 9. Блаженны кроткие, ибо не опустятся до раздоров. 10. Блаженны не алчущие справедливости, ибо знают, что судьба, горестная и радостная, наша судьба - неизменима. 11. Блаженны милостивые, ибо награда им в милосердии их, и другой награды не ждут. 12. Блаженны изгнанные за правду, ибо она важнее судьбы. 13. Никто не соль земли, никто никогда ею не был. 14. Так да светит свет, даже если никто из людей не увидит его. Бог увидит. 15. Нет закона, который нельзя нарушить. Таков и Мой Закон, и тот, что пророки дали. 16. Блаженны чистые сердцем, ибо узрели Бога. 17. И тот, кто убил справедливо, или думая, что справедливо - не повинен тот. 18. За дела свои люди не заслужили ни огня, ни небес. 19. Не ненавидь врага, ибо станешь его рабом. Злоба твоя не сильнее любви твоей. 20. И если правая рука соблазняет тебя - прости ей. Ты сам - и душа и тело твое, и нельзя разделить их. 24. Не делай из истины культа, ибо нет человека, чтобы много раз с умыслом не солгал. 25. Не клянись, ибо клятва всего лишь слово. 26. Противься злому, но без гнева и возмущения. Ударившему тебя по правой щеке, обрати и другую, если нет страха в сердце твоем. 27. Я не учу вас ни мести, ни прощению, ибо только забвение - месть, и только оно прощение. 28. Делай добро врагу твоему, ибо это не сложно и справедливо. Возлюбить его - дело ангелов. 29. Делай добро врагу твоему - это лучший способ смирить гордыню. 30. Не копи золото на земле, ибо золото порождает праздность, а праздность - тоску и скуку. 31. Думай, что все правы. Или же будут правы. Если же будет не так, то нет в том твоей вины. 32. Бог совершенней людей. Он будет мерить нас Божьей меркой. 33. Дай душу собакам, дай бисер свиньям, самое главное - дай. 34. Ищи, не дабы найти, а ради счастья искать. 35. Дверь может выбрать сама. Человек - нет. 40. Не суди дерево по плодам, а человека по труду его. И лучше они могут быть, и хуже. 41. Нет ничего, что стояло бы на камнях, все стоит на песке. Но наш долг строить на песке, как на камнях. 47. Счастлив бедный без скорби, и без гордыни - богатый. 48. Счастливы смелые примут они и победу и поражение. 49. Счастливы сохранившие в сердце своем слова Вергилия или Христа, будет светло им в жизни. 50. Счастливы влюбленные и те, кто смогли обойтись без любви. 60. Счастливы те, кто счастливы. ГАУЧО Перевод Демьяна Кудрявцева Кто-то сказал им, что их предки пришли по морю; кто им сказал что такое море. Метисы белых кровей. Их врагами были метисы красной крови. Миллионы людей не слышали слова "гаучо", или знали его как ругательство. Им было знакомо движение звезд, повадки птиц и законы ветров, они помнили форму туч и знали луну в лицо. Они пели тихо и медленно, до зари у них не было голоса вовсе. В отличие от крестьян им была не чужда ирония. Нищие и забитые, - как они были гостеприимны! Когда-то их сбил с пути хмель сумасшедших суббот. Они убивали и умирали спокойно. Они не были набожны (что им глупые суеверия!), жизнь приучила их уважать только силу и волю. Приписываемый им диалект, их грубый, вульгарный стих - это дело людей из города. Они не искали себе приключений, это кони несли их вдаль. Далеко-далеко, к войне. У них нет одного вождя. Они были людьми Рамиреса, Лопеса, Артигаса, Кироги, Бустоса, Педро Кампбеллы, Росаса, Пеналосы, Саравии, Уркезы, и того Рикардо Лопеса Джордана, который убил Уркезу. Они не за родину умирали, это только пустое слово, они умирали вслед за своим случайным вождем, либо если опасность зазывала их в гости, либо просто так получалось. Их прах затерялся в разных краях Америки, на полях знаменитых сражений. Хиларио Аскасуби видел их драки и слышал их песни. Они прожили жизнь во сне, не зная кем или чем они были. Когда-нибудь это случится и с нами. МОЛИТВА Перевод Демьяна Кудрявцева Я повторяю и повторю, тысячу раз, Господи, на двух языках мне родных, я прочту Тебе "Отче наш", и опять прочитаю, но вновь до конца не пойму. Этим первым утром в июле 1969 года я прочту, наконец-то другую молитву, свою, а не ту, что мы получаем в наследство. мне нужна будет сверхоткровенность, странная, не привычная людям. Ну не просить же, чтоб не закрылись мои глаза. Нелепость, они закроются даже у тех, кто видит, у миллионов людей, - несчастных, неумных и злых. Ведь течение времени - цепь из следствий причин и случайностей, - и просить у кого-то пощады - это просить, чтоб из'яли звено из железной цепочки судьбы. Абсурд. Нет звена - развалилась цепочка. никто не вправе этого попросить. Я не поверю, что мне могут проститься грехи. Прощает кто-то другой, ноя знаю, что спасать себя - только мне. Избавить меня от лени и нерешительности? Но я тешу себя надеждой, что я сам избавлюсь от них, если нужно. Я смогу проявить смелость , которой нет и в помине, я смогу проявить терпение, которого во мне нет, даже заставить себя выучить что-то такое, о чем знаю мало или только догадываюсь. Еще бы хотелось, чтобы меня вспоминали как друга, чаще чем как поэта. чтобы кто-то другой, повторяя ритм Дунбара, Фроста, человека смотрящего в полночь на кровоточащее дерево, Крест, вспомнил бы, что впервые услышал его от меня. Остальное меня не волнует, я верю забвение не задержится. Мы не знаем даже на чем держится наша Вселенная, - быть может на наших добрых мыслях и на справедливых делах? - нам никогда не узнать. Я хочу умереть весь, я хочу умереть вместе с ним - со своим телом. БУЭНОС-АЙРЕС Перевод Демьяна Кудрявцева Что такое Буэенос-Айрес? Это Пласа де Майо, куда усталые и счастливые они вернулись, отвоевав свое. Это лабиринт огней, когда мы подлетаем к городу, а внутри: это улица, поворот, этот последний дворик, эти спокойные вещи. Это место, где был казнен один из моих предков. Это большое дерево на улице Хунин, которое, не зная того, дает на прохладу и тень. Это длинная улица хижин, где ломается и навсегда пропадет западный ветер. Это южный причал, за который держится Космос. Это дверь под каким-то номером, где я провел десять дней и ночей, неподвижен. Вспоминаю как целую вечность. Это бронзовый всадник, что бросил на землю тень. Тень ползет по земле, в день совершая круг. Это тот же памятник под дождем. Это угол улицы Перу, где Хулио Кесар Дабове говорил, что зачать ребенка. дать ему выйти в жизнь, в страшную жизнь, - преступно. Это Эльвира де Альвиар за своим бесконечным романом, что начат словами с чистой тетради, а далее - неразборчиво. Это шпага служившая раньше войнам, а сегодня не столько шпага, сколько воспоминание. Это день, когда мы покидаем женщину, и день, когда женщина покидает нас. Это арка на улице Боливара, за которой - Библиотека. Это и полинялые деньги, и поблекший дагерротип, - собственность времени. Это вечная пьеса, где умер Пауль Гроссас. Это последнее зеркало, отразившее лик моего отца. Это лицо Христа, которое я увидел разбитым, в пыли, на одном из кораблей Сострадания. Это высокий дом, где я и моя жена переводили Уитмена, чье влияние (дай-то Бог!) даже на этой странице. Это Лугонес, смотрящий в окно купе, на то, как предметы теряют форму, и думающий о том, что больше не надо их называть словами, ибо это последний путь. Это безлюдная ночь, запертое кафе в переулке Одиннадцати, где покойный Македонии Фернандес говорил мне, что смерти нет. Не хочу продолжать, это слишком мое, личное. Эти вещи слишком самостоятельны, чтобы строить из них город. Буэнос-Айрес - это другая улица, по которой никто не ходит, это та сердцевина яблока, тот самый последний дворик, который закрыли здания, это мой враг, если есть вообще таковой, я ему (впрочем, как и себе) посвящаю стихи, это старая книжная лавка, которую снова находишь, это то, что исчезло и то, что будет, это там, впереди - неизвестность. Это центр, окраина, пригород, незамеченный и желанный, никогда не мой и не твой. ЭТНОГРАФ Перевод Демьяна Кудрявцева Мне рассказали об этом в Техасе, но эта история произошла в каком-то другом штате. Главного героя, высокого, как все американцы, с неясным цветом волос, звали кажется Фредом. Фред Мурдок. В нем не было ничего оригинального, это-то и отличало его от пижонствующей молодежи. Он уважал книги и верил тем, кто их писал. В его возрасте мало кто знает, чему себя посвятить, так и Фред полагался на волю случая и готов был заняться персидской мистикой, венгерскими диалектами, вступить на дорогу войны или стать математиком. В университете ему подсказали заняться обычаями индейцев, а пожилой профессор предложил Фреду ехать в прерию и там изучать редкие, сохранившиеся еще племена. Надо было пожить в шалаше и, наблюдая чужие обряды, разгадать их глубокий смысл, секреты индейских магов. По возвращении Фред написал бы об этом работу. Мурдок был, впрочем, не рад. Один из его предков погиб на границе, и эта старая боль семьи почему-то его смущала. Не говоря уже о тех трудностях, что ждали его на пути, ведь эти дикие красные люди должны были принять его в клан, верить ему как себе. Однако Мурдок поехал. Больше двух лет он прожил в пустыне, укрываясь то шкурой, то небом. Он вставал раньше солнца, ложился глубокой ночью. Он видел сны на наречии, которого не могли знать его мать и отец. Он привык к грубой пище и странной одежде, он забыл и друзей, и город, в котором знал каждый камень. По истечении некоего срока, жрец племени стал давать Фреду задания, упражнения для тела и духа. Жрец приказал ему вспомнить какой-нибудь странный сон. Прошло время и в лунную ночь ученик увидел во сне бизонов. Наутро он рассказал Учителю об увиденном. С тех пор маг начал открывать ему тайну. Ранним утром, спустя два года, Фред оставил индейцев. Вернувшись в город, он вдруг почувствовал ностальгию по прерии, по той самой степи, где когда-то грустил о городе. Профессору он сказал, что решил не опубликовывать добытую им информацию. - Ты связан клятвой? - Нет просто я не способен вам рассказать то, что я теперь знаю. - Тебе мало английского языка? - усмехнулся профессор. - Ничего подобного, сэр. Теперь, овладев секретом, я бы мог изложить его тысячью разными способами. Дело в том, что наша наука, которой я должен подарить это знание, кажется мне теперь совершенной глупостью. И после паузы: Кроме того, Тайна - ничто, по сравнению с той дорогой, которую я прошел. Профессор стал прощаться: - Я сообщу об этом Совету. Вы хотите вернуться к ним? - Нет. Это не нужно. То, чему я обучен, пригодится везде. Фред женился, потом развелся, и работает теперь в Йеле библиотекарем. Из книги "КНИГА ПЕСКА" КНИГА ПЕСКА Перевод Сергея Шаргородского Твой канат песков... Джордж Герберт Линия состоит из бесконечного множества точек; плоскость - из бесконечного множества линий; пространство - из бесконечного множества плоскостей; сверхпространство - из бесконечного множества пространств... Нет, несомненно это не лучший - геометрический - способ начать мой рассказ. Справедливость этих положений ныне утверждает любая выдуманная история. Моя, однако, - невыдуманная. Живу я один, занимаю квартиру на четвертом этаже одного из домов по улице Бельграно, в Буэнос-Айресе. Несколько месяцев назад, поздним вечером я услышал стук в дверь. Я открыл е. и увидел на пороге незнакомца. Это был высокого роста человек с неприметными чертами лица - но может быть, их смазала моя близорукость. Одетый в серое, с серым чемоданом в руке, он выглядел весьма скромно. И я сразу понял, что передо мной иностранец. Сперва он показался мне стариком; позднее я понял, что мое заблуждение было вызвано его редкими, светлыми волосами, почти белыми, как у скандинава. В ходе нашего разговора, который продолжался меньше часа, я выяснил, что родом он с Оркнейских островов. Я пригласил незнакомца войти, указывая на стул. Он помедлил, прежде чем заговорить. Весь он сквозил какой-то печалью, как теперь я. "Я торгую Библиями", - сказал он. "В этом доме есть несколько английских Библий, включая первую, издание Джона Вик лифа, - излишне педантично заметил я, - есть и Библия Киприано де Валера, лютеровская - наихудшая, с литературной точки зрения - и латинская Вульгата. Как видите, я не слишком нуждаюсь в Библиях". Помолчав, он сказал: "Я торгую не только Библиями. Могу показать Вам священную книгу, которая попалась мне на окраинах Биканера. Она может Вас заинтересовать." Он достал книгу из чемодана и положил ее на стол. Это был том ин-октаво, в холщовом переплете. Не приходилось сомневаться, что книга сменила немало владельцев и рук. Рассматривая книгу, я был удивлен ее весом. На корешке значилось: "Святое Писание" и, - чуть пониже - "Бомбей". "Девятнадцатый век, вероятно", - заметил я. "Не знаю, - отозвался он, - я так и не установил". Я наугад раскрыл книгу. Буквы показались мне странными. Дурно набранный шрифт на истрепанных страницах шел в две колонки, как в Библии; мелкие буковки слагались в короткие строки. Я заметил, что на левой странице значился, предположим, номер 40514, тогда как на противоположной, правой, был номер 999. Я перевернул страницу; здесь стоял восьмизначный номер. Была здесь и иллюстрация, напоминавшая картинки в словарях - грубо нацарапанный пером и чернилами якорь, словно изображенный неловкой рукой школьника. В этот момент незнакомец сказал: "Поглядите на рисунок внимательно. Вы его больше никогда не увидите". Запомнив номер страницы, я закрыл книгу и тут же раскрыл ее снова. Я безрезультатно просматривал лист за листом в поисках изображения якоря. "Похоже, это перевод Писания на какое-то индийское наречие, не так ли?" - спросил я стараясь скрыть свое замешательство. "Нет", - ответил он. Затем, будто собираясь поведать мне страшную тайну, понизил голос: "Я приобрел эту книгу в далеком городке в обмен на горстку рупий и Библию. Хозяин книги не умел читать. подозреваю, что он считал Книгу Книг талисманом. Он происходил из низшей касты, и лишь другие неприкасаемые могли наступить на его тень, не рискуя осквернить себя. Он сказал мне, что его книга называется Книгой Песка, ибо ни у книги, ни у песка нет ни начала, ни конца." Незнакомец попросил меня найти первую страницу книги. Я прижал левой рукой крышку переплета и, пытаясь придавить большим пальцем титульный лист, раскрыл книгу. Потом еще раз. Но все было напрасно. Всякий раз между переплетом и пальцем оказывалось несколько страниц; казалось, они вырастали из книги. "Теперь найдите последнюю страницу". Я снова потерпел неудачу. "Этого не может быть", - пробормотал я, не узнавая собственного голоса. "Этого не может быть, но это есть, - тихо проговорил незнакомец, - число страниц в этой книге - бесконечно, не больше и не меньше. Здесь нет первой страницы, нет и последней. Я не знаю, почему страницы пронумерованы в случайном порядке. Может быть, оттого, что бесконечное множество может включать любое число." Затем, как бы размышляя вслух, он сказал: "Если пространство бесконечно, мы можем находиться в любой точке в пространстве. Если время бесконечно, мы можем находиться в любой точке времени." Его рассуждения рассердили меня. "Вы, надо полагать, человек религиозный?" - осведомился я. "Да, я пресвитерианин. Моя совесть чиста. Я вполне уверен, что не надул туземца, дав ему слово Божье в обмен на дьявольскую книгу". Я заверил его, что ему ни к чему мучаться укорами совести, и спросил, проездом ли он, в нашей части света. Тогда-то я и узнал, что он был шотландцем с Оркнейских островов. Я заметил, что люблю Стивенсона и Юма, и испытываю большую приязнь к Шотландии. "Вы имеете в виду Стивенсона и Робби Бернса," - поправил он. Пока мы беседовали, я продолжал изучать бесконечную книгу. С деланным равнодушием, я наконец спросил: "Вы собираетесь предложить этот курьез Британскому Музею?" "Нет. Я предлагаю его вам" - ответил он и назвал довольно значительную сумму. Я вполне искренне ответил, что такими деньгами не располагаю, и задумался. Через некоторое время у меня возник план. "Предлагаю обмен, - сказал я, - вы приобрели эту книгу в обмен на горстку рупий и Библию. Предлагаю вам всю свою пенсию, которую я только что получил, и Библию Виклифа, печатанную английской готикой. Она досталась мне в наследство от предков". "Виклиф с готическим шрифтом!" - пробормотал он. Я принес из спальни деньги и книгу. Он принялся переворачивать страницы и изучать титульный лист со всем рвением настоящего библиографа. "По рукам", - сказал он. Меня поразило, с какой легкостью он согласился на обмен. Лишь позднее я понял, что он пришел ко мне в дом заранее намереваясь продать книгу. Деньги он спрятал, не пересчитывая. Мы говорили об Индии, Оркнейских островах и норвежских ярлах, некогда правивших ими. Ушел он поздно ночью. Больше я его не видал и имени его не знаю. Я собирался было поставить книгу песка на полку, на пустое место, оставшееся от Виклифа, но в конце концов решил спрятать ее за разрозненными томами "Тысячи и одной ночи". Я лег в постель, но заснуть не смог. В три или в четыре часа утра, я зажег свет, достал ту необыкновенную книгу и принялся перелистывать ее страницы. На одной из них я увидел гравированное изображение маски. В верхнем углу страницы значился номер, которого я теперь не помню, возведенный в девятую степень. Я никому не показывал свое сокровище. К счастью обладания им примешивался страх, что его украдут, и опасения, что книга на самом деле не бесконечна. Эти заботы укрепили меня в мизантропии. Друзей у меня оставалось мало, теперь же я перестал видаться с ними. Пленник книги, я почти никуда не выходил. Изучив потрепанный корешок и переплет с помощью увеличительного стекла, я исключил возможность какой-либо подделки. Небольшие иллюстрации, как я удостоверился, встречались через каждые две тысячи страниц. Я начал было регистрировать их в алфавитном порядке в записной книжке, которая вскоре заполнилась. Иллюстрации не повторились ни разу. Ночью, в краткие моменты сна, дарованные мне бессонницей, мне снилась книга. Настало и промелькнуло лето, и я понял, что книга была чудовищна. И мог ли я, глядевший на нее, державший ее в руках, считать себя меньшим чудовищем? Я ощущал, что эта книга была кошмарным предметом, непристойной и отвратительной вещью, которая оскорбляла саму реальность. Я подумывал об огне, но опасался, что сожжение бесконечной книги может, в свою очередь оказаться бесконечным и задушить всю планету в дыму. Где-то, я припомнил, мне приходилось читать, что лист дерева лучше всего прятать в лесу. До выхода на пенсию, я работал на улице Мехико, в Аргентинской Национальной Библиотеке, которая насчитывает около 900 тысяч томов. Я знал, что винтовая лестница справа от входа ведет в подвал, где хранятся книги, карты и периодические издания. Однажды я отправился туда, и проскользнув мимо служителя стараясь не запомнить высоты и расстояния от входа, потерял Книгу Песка на одной из пыльных полок. ДИСК Перевод Сергея Шаргородского Я лесоруб. Имя мое не имеет значения. Хижина, где я родился и где, должно быть, скоро умру, стоит на краю леса. Говорят, лес идет до самого моря, которое окружает всю землю и по которому прокладывают путь деревянные хижины, подобный моей. Но я ни разу не видел этого моря и о том мне не известно. Никогда не видал я и другой стороны леса. Когда мы были маленькими, мой старший брат заставил меня поклясться, что вместе мы будем рубить лес пока в нем не останется ни единого дерева. Умер мой брат, и теперь я ищу другое, и буду искать. На западе протекает речка, и я умею ловить в ней рыбу руками. В лесу водятся волки, только волки меня не страшат, мой топор меня не разу не подводил. Годов своих не считал. Знаю, что их накопилось много. Глаза мои не видят. В деревне, куда я больше не хожу, потому что могу заблудиться, меня считают скопидомом. Только что может скопить простой лесоруб? Защищаясь от снега, я плотно подпираю камнем дверь своей хижины. Однажды вечером, давным-давно, я услыхал тяжелые шаги, затем стук. Я отворил, и незнакомец вошел. Был он стар и высок ростом, кутался в изношенный плащ. Лицо пересекал шрам. Годы, похоже, не сломили его, лишь придали властности, но все же я заметил, что он не мог ходить без посоха. МЫ обменялись словам, о чем уж не помню. Потом он сказал: - У меня не родного очага, и я ночую, где придется. Я обошел вдоль и поперек всю землю саксов. Слова эти говорили о его возрасте. Отец мой всегда называл Саксонией ту землю, что ныне люди зовут Англией. Мы разделили хлеб и рыбу. Во время еды мы не произнесли ни слова. Пошел дождь. Я сделал ему ложе из шкур на земляном полу, где умер мой брат. Когда наступила ночь, мы легли спать. Занималась заря, когда мы вышли из хижины. Дождь кончился, и земля была покрыта свежим снегом. Мой спутник уронил свой посох и приказал мне поднять его. -Почему я должен тебе подчиняться? - спросил я. Р Потому что я - король, - ответствовал он. Я решил, что он безумен. Я поднял посох и протянул ему. Он заговорил изменившимся голосом. - Я король Секгенов, - произнес он. - не раз в тяжких битвах я вел своих людей к победе, но в назначенный час я потерял свое королевство. Имя мое Изерн. Я из рода Одина. - Я не поклоняюсь Одину, - сказал я. Я почитаю Христа. Он продолжал говорить, будто не слыша меня. - Я брожу тропами изгнания, но остаюсь королем, ибо у меня есть диск. Хочешь видеть его? Он разжал ладонь своей костлявой руки. В ней не было ничего. Только тогда я вспомнил, что его рука была все время сжата в кулак. Сурово глядя на меня, он процедил: - Ты можешь коснуться. Я с опаской дотронулся кончиками пальцев до его ладони. Я ощутил что-то холодное, и увидел отблеск. Рука резко сжалась. Я ничего не сказал. Он нетерпеливо продолжал свои раз(яснения, будто обращался к ребенку. - Это диск Одина, - сказал он. - У него только одна сторона. Нет другой вещи в мире, у которой была бы только одна сторона. Пока диск у меня, я остаюсь королем. - Он золотой? спросил я. - Не знаю. Это диска Одина. У него только одна сторона. Я начал мечать о диска. Будь диск моим, я мог бы обменять его на слиток золота и стать королем. Я сказал бродяге, которого ненавижу по сей день: - Я закопал у себя в хижине сундук с монетами. Они золотые и блестят, как топор. Если ты дашь мне диск Одина, я дам тебе сундук. - Не желаю, - упрямо сказал он. - Что ж, - сказал я, - отправляйся восвояси. Он повернулся ко мне спиной. Одного удара было достаточно, чтобы свалить его; когда он падал, рука его разжалась, и в воздухе я увидел сияние. Я сделал отметку топором и потащил мертвеца к речке, которая стояла высоко. там я бросил его в воду. По пути к хижине я искал диск. Я не нашел его. Было это много лет назад, и я все продолжаю искать. КАФКА И ЕГО ПРЕДШЕСТВЕННИКИ Перевод Сергея Шаргородского Некогда я задумал написать исследование о предшественниках Кафки. Вначале он виделся мне одиноким, словно риторический феникс:, но, несколько чаще раскрывая его страницы, я пришел к заключению, что смогу распознать его голос, или его манеру, в текстах, относящихся к различным литературам и временам. Я изложу некоторые из них здесь, в хронологическом порядке. Текст первый - это апория Зенона, опровергающая движение. Движущийся об'ект, находясь в точке А (заявляет Аристотель), не может достигнуть точки Б, ибо должен сперва пройти половину расстояния между двумя точками, а до этого половину половины, а перед этим половину половины половины, и так до бесконечности, Форма этого знаменитого парадокса в точности соответствует форме "Замка", и движущийся об'ект, стрела и Ахиллес - первые кафкианские герои в литературе. Во втором тексте, развернутом предо мною случаем, сходство не в форме, а в тоне. Это аполог Хан Ю, прозаика девятого века, который приводится в превосходной "Критической антологии китайской литературы" Маргулиеса (1948). Вот отмеченный мною отрывок, таинственный и спокойный: "Общепризнанно, что единорог есть сверх(естественное существо, являющееся добрым знамением:, так говорят все оды, анналы, биографии прославленных людей и другие тексты, чей авторитет не подлежит сомнению. Даже детям и крестьянкам известно, что единорог предвещает благо. Но это животное не найдешь среди домашнего скота, его не всегда легко обнаружить, оно не поддается определению. Оно не похоже на коня или буйвола, волка или оленя. В таком случае, мы можем столкнуться лицом к лицу с единорогом, не зная, что это такое. Мы знаем, что животное с гривой есть конь, а животное с рогами - буйвол. `но мы не знаем, как выглядит единорог". * Источник третьего текста предсказать легче: это Кьеркегор. Духовная близость двух писателей явственна любому:, но еще ни разу, насколько мне известно, не отмечалось, что Кьеркегор сочинил немало религиозных притч, касавшихся современной ему буржуазии. Лоури в своей книге "Кьеркегор" (издание Оксфордского Университета, 1938) приводит две такие притчи, Первая рассказывает о фальшивомонетчике, который под постоянным присмотром пересчитывает банкноты в Британском банке:, так Бог, не доверяя Кьеркегору, подверг бы его испытан., сознавая, что тот знаком со злом. Предметом второй притчи являются путешествия к Северному полюсу. Датские священники об(явили, что участие в подобных экспедициях способствует вечному блаженству души. Они признали, однако, что полюса достичь трудно, почти невозможно, и что далеко не каждый может отважиться на такое приключение. Наконец, они решили, что всякое путешествие - скажем, из Дании в Лондон, на обычном пароходе по расписанию - является, если рассматривать его в соответствующем свете, экспедицией к Северному полюсу. Четвертый из прообразов я обнаружил в "Страхах и сомнениях" Броунинга, опубликованных в 1476 году. У одного человека имеется (либо он верит, что имеется) знаменитый покровитель. Герой никогда не видал этого покровителя и, по правде говоря, тот никогда не оказывал ему помощи, хотя о благородных чертах его характера ходят легенды и из рук в руки передаются подлинные его письма. Затем некто подвергает сомнению благородство покровителя, а эксперты-графологи об'являют письма поддельными. В последней строке герой спрашивает: "А что, если друг мой ... Бог?" В моих заметках фигурируют еще две истории. Первая относится к "Нелестным рассказам" Леона Блуа и повествует о людях, которые окружают себя всевозможными глобусами, атласами, железнодорожными справочниками и чемоданами, но умирают, ни разу не покинув даже своего родного города. Вторая называется "Каркассон" и принадлежит перу лорда Дунсани. Непобедимая армия воинов покидает бесконечный замок, покоряет царства, встречает на своем пути чудовищ и преодолевает горы и пустыни:, но ни разу им не удается попасть в Каркассон, лишь однажды они видят его издали. (Эта история, как легко можно заметить, строго противоположна предыдущей - в первой, город никогда не покидается:, во второй, в него никогда не удается попасть). Если я не ошибаюсь, перечисленные мною разнородные отрывки напоминают Кафку:, если я не ошибаюсь, не все они напоминают друг друга. В каждом из этих текстов, в той или иной степени, присутствуют характерные особенности Кафки:, но если бы Кафка никогда не написал бы ни строчки, мы не восприняли бы этого их качества:, иными словами, его бы не существовало. Броунинг предвещает Кафку, но наше прочтение Броунинга преломляется благодаря прочтению Кафки. Сам Броунинг прочитывал это иначе. Слово "предшественник" незаменимо для словаря критика, но его необходимо освободить от коннотаций полемики или соперничества. Дело в том, что каждый писатель с о з д а е т своих предшественников. Произведения его изменяют наше понимание прошлого, как изменяют и будущее **. В этой связи, личность или множественность причастных к нашему предмету людей не имеют никакого значения. Ранний Кафка Betrachtnng в меньшей степени является предшественником Кафки мрачных мифов и чудовищных бюрократических учреждений, чем Броунинг или лорд Дунсани. ------------------- * Неузнавание священного животного и его позорная или случайная гибель от руки людей - традиционные темы китайской литературы. Смотри последнюю главу "Психологии и алхимии" Юнга (Цюрих, 1944), где приводятся две любопытные иллюстрации (Прим. авт.) ** См. Т.С.Элиот, "Точки зрения" (1941), с. 25-26. (Прим. авт.) СОН ПЕДРО ЭНРИКЕСА УРЕНЬИ Перевод Сергея Шаргородского Сон, приснившийся Педро Энрикесу Уренье на рассвете одного из дней 1946 года состоял, как это ни странно, не из образов, но из медленной, размеренной речи. Голос, говоривший слова, не был его голосом, но напоминал его голос. Тон его, невзирая на патетику темы, оставался бесстрастным и заурядным. Во время сна, который был недолог, Педро сознавал, что спит у себя в комнате и что жена спит рядом. В темноте, сон сказал ему: Несколько ночей назад, на углу Кордовы, ты обсуждал с Борхесом призыв Севильского Анонима: О С м е p т ь, в м о л ч а н и и я в и с ь, к а к н а с т у п а е т с т p е л к а. Оба вы заподозрили, что в тексте звучит преднамеренное эхо некоего латинского оригинала, тем более, что подобные переложения соответствовали манерам эпохи, чуждой нашему пониманию плагиата, скорее коммерческому, чем художественному. Но ты не подозревал, не мог подозревать, что диалог был пророческим. Через несколько часов, ты побежишь по последней платформе Конститусьон, торопясь на свою лекцию в университете Ла-Платы. Ты успеешь на поезд, забросишь портфель на багажную полку и устроишься на сиденье у окошка. Некто, чьего имени не знаю, но чье лицо ясно вижу, обратится к тебе с какими-то словами. Ты не ответишь, потому что ты будешь мертв. Ты успел попрощаться, как обычно, с женой и детьми. Ты не вспомнишь этот сон, ибо забвение необходимо для исполнения этих событий.