(c) MIP Company. All rights reserved. Стихотворения из книги Михаила Армалинского Жизнеописание мгновенья, 1997 * * * Время - записывающее устройство: все события - на промокашку. Значит, когда-то науки геройство сможет не из молочка - простоквашку, а из скисшего сделать парное, то есть прокручивать время ныне в том направленьи, где время о±но, быстро проскакивая дурное, но задерживаясь на мякине женской, со времени фараона или какого-нибудь царя, который в гаремах, самцом царя, осеменял череду красавиц. Тут и замрем, былому на зависть. Мы мгновение остановим, будем вкушать и не сменим новым, так, чтобы длилось, не истекало, чтобы тикало, но не тикало. Вот мы на время все бочку катим, что, мол, летит, с каждым днем быстрее, но, как у пленки, чем скорость больше, тем запись лучше, и Люды, Кати будут отчетливей и пестрее при приближеньи к тебе, о Боже. Да, мы умрем, но потомки наши к жизни вернут нас, и Маши, Наташи вновь поразят заглубленным кладом и возвышенным глупым взглядом. Прошлое станет опять настоящим, с будущим будет уже все ясно. Лучшие миги из жизни растащим, чтоб смаковать их до постоянства. * * * Как было интересно друг друга открывать. Конечно же - телесно, конечно же, в кровать затаскивали тело и там оно цвело, за облака летело, и к божеству вело. Потом оно обрыдло, потом опять влекло, но вскоре встряло быдло и между нас легло. Мы было возмутились, но, юность рассмотрев, повыбирали дев - пустоты возместились. Чесательница пят, она всплыла, как Лесбос, чтоб никогда опять тебе в нутро не лез босс. Ты всем от полноты чувств принесешь по доле: конечно же, плоды, конечно же, в подоле. * * * Я столько денег изувечил. И вот они меня бегут. А я с упрямством человечьим воспринимаю бег как бунт. Я трачу их, как моль - одежду, я комкаю их, как письмо, в котором отнимать надежду задумал некто, но не смог. Не знание, а деньги - сила, в которых предрассудков нет, и женщина свет не гасила, чтоб любоваться на букет банкнот, положенных на столик ночной. Не зря же ей не спится, свой третий подставляя нолик расщедрившейся единице. * * * Дождь мокнет за окном, ему всю ночь не спится, а я увлекся сном - уж лучше спать, чем спиться. Тем более, водой, которая повсюду налила свой удой во всякую посуду; в посудины домов, по улице плывущих, и в корабли томов, читателей зовущих. Восстал из пепла дом, зло в пепел обратилось, то, что далось с трудом, так просто обронилось. Но вымуштрован я пустынной жаждой знанья: нет большего вранья, чем план иль предсказанье. Всегда я делал так, а делалось иначе, мечтал иметь бардак, а спал один на даче. Но счастье явно в том, что я в дожде, как рыба. Хватаю воздух ртом иль звезды: либо - либо. Я часто думал - дно, но опускался глубже. Тупик - я дрейфил, но он становился нужен. Так и промокший дождь, которым строфы полню, мне говорил - не трожь, а сам улегся к полдню. * * * Новый рубеж пересек - новая доля и дали. Вновь оживляющий сок девы отведать мне дали. Жаждой горю припадать к телу источника. Брызни! Должен же я преподать главный урочище жизни: уничтоженье границ - это любви основанье. И размягчится гранит, чуя ее беснованье. БАСНЯ Говно сказало розе: - Как же ты воняешь! Я тут лежу и за людьми слежу, ведь от тебя все нос воротят - знаешь? - Одно я знаю, - отвечала роза, - мой запах людям люб, меня б занюхали и стар, и млад, и глуп и тот, чья гениальна поза, когда б не твоего присутствия угроза. Но на тебя я не ропщу, ты запахом и вкусом мне по нраву - еще прекрасней стану я по праву, как только полностью тебя я поглощу. Так и у девушек прекрасных суть состоит из помыслов прегрязных. Они на пользу им: ведь у душистых роз любимая еда - навоз. * * * Формально счастливые дни, особо, когда позади. Был лес, а теперь только пни, на них ты семью посади - пускай затевают пикник с завернутым в Правду яйцом. Ребенок к мамаше приник, облаянный пьяным отцом. В задах их зудят муравьи, в глазах отражается дрянь, и долу глядит хмуро инь, когда возбуждается янь. Ему не охота, а ей охота. Ребенка - в кусты, пусть ищет жень-шень средь корней, в землицу вонзая персты. Папашка же будет пока расплющивать мамку на пне. И вцепится мамка в бока, чтоб он не излился во вне. * * * Вот и добрался как будто до цели, как будто успешно. Ты из добра вся, стройнее газели, с прекрасной усмешкой, с жаждущей плотью, с понятием тонким, с размахом объятий. Что ж вы плюете, желанья-подонки на счастье? Чтоб спятил я? Но желанья с умом отвечают: - Мы просто поденки, наше закланье мечтать отучает, сгущает потемки. Мы возродимся и снова исчезнем со скоростью нови - не возгоримся рассказом нечестным о вечной любови. * * * Я люблю проституток, женщин честных и чистых. Я кляну предрассудок инквизиций, чекистов. Нет прекраснее свойства чем доступность у женщин. Обнаженно устройство, коль заплатишь не меньше, чем диктуется рынком. Но ведь есть и призванье, столь знакомое инкам да индийцам в нирване и плательщику Ване, девкам: Машкам да Инкам - задарма раздеванье, повинуясь инстинктам, чтобы fuck, а не income. ИТОГО: Три выплаченных дома, четыре автомашины, выдуманного два-три тома, какие-то там вершины. Ну, и конечно - бабы, увы - исчисляемые. Песенка славной АББЫ, мечты неокисляемые. Наверно, всего три супруги, вроде бы ноль детей. И как всегда на досуге один миллиард страстей. * * * Бродский был гений, я же был - так, нечто бесстыдное людям болтал. Те бушевали, краснели, блевали, похотью тайной заболевали. Этих дразнил, а тех заводил, всех доводил, чтобы всяк завопил. Люд же остался инертным, как гелий. Я был такой. А Бродский был гений.